Чудо обыкновенное
Удивительно. Смотрю другие дневники и совершенно не вижу стихотворений. Как люди могут так? Событие ведь ярче запоминается, если ты подбираешь к нему рифму. Нет, это определенно прекрасная привычка - вносить в дневник не слова, а те строки, что звучали в голове. Проходят годы. Ты слышишь ''Странника'' Лермонтова и в памяти тонкая мальчишеская фигура. Светлые волосы и удивительные синие глаза цвета морской волны. Он поправляет очки и задумчиво читает учебник. ''Гамлет'' Пастернака - страх вступительных экзаменов. ''Дождь'' Лорки - безумные ночи под звездным небом в лесу с шаманскими плясками и бесконечными разговорами. А это - ''Принцесса Катрина'' - память о группе медиевистов, хрупких бокалах вина и бесконечных спорах о крестовых походах, прерываемых раскатистым ворчанием: 'Проклятые сарацины'
Он странником был и вернулся героем
Прославленный рыцарь и доблестный воин,
Коня отпустил и уже насовсем
Он в дальний угол забросил свой шлем.

В зазубринах меч и в царапинах латы –
Вернулись с войны королевы солдаты.
А то, что не взяли Иерусалим –
Не взяли, не взяли, да и будет черт с ним.

Эй, эй, уставшему вояке
Было бы где бросить якорь!
Эй, эй, разбитому герою
Всего то и нужно – вина и покоя!

А в каменном замке что в землях Берлина
Его дожидалась принцесса Катрина,
И чтобы лукавый не обманул,
На ней целомудрия он пояс замкнул.

А конь, что был создан для войн и походов,
Нес друга в сраженьях на три долгих года,
Но всё же остался неодолим
Расписанный золотом Иерусалим.

Эй, эй, усталому вояке
Было бы где бросить якорь!
Эй, эй, разбитому герою
Всего то и нужно – вина и покоя!

И звякнули шпоры по камню Берлина,
И вышла из замка принцесса Катрина.
В израненных пальцах он спрятал ладонь,
И вздрогнул разгневанно преданный конь.

И рыцарь сказал, преклонивши колена:
"Твой ключ спас меня от позорного плена..."
И вместо ответа, под пение труб,
Она губами прервала движение губ.

Эй, эй, уставшему вояке
Было бы где бросить якорь!
Эй, эй, разбитому герою
Только-то и нужно.